Неточные совпадения
— Да, да, вы совершенно правы… вот я поскорей поступлю
в университет, и тогда все
пойдет… как по маслу…
Левин встречал
в журналах статьи, о которых
шла речь, и читал их, интересуясь ими, как развитием знакомых ему, как естественнику по
университету, основ естествознания, но никогда не сближал этих научных выводов о происхождении человека как животного, о рефлексах, о биологии и социологии, с теми вопросами о значении жизни и смерти для себя самого, которые
в последнее время чаще и чаще приходили ему на ум.
В университете я не
пошел другой дорогой: я тотчас попал
в кружок.
Самгин поднял с земли ветку и
пошел лукаво изогнутой между деревьев дорогой из тени
в свет и снова
в тень.
Шел и думал, что можно было не учиться
в гимназии и
университете четырнадцать лет для того, чтоб ездить по избитым дорогам на скверных лошадях
в неудобной бричке, с полудикими людями на козлах.
В голове, как медные пятаки
в кармане пальто, болтались, позванивали
в такт шагам слова...
Отец приказал мне учиться
в томском
университете на врача или адвоката, но я уехал
в Москву, решив, что
пойду в прокуратуру.
— А ты — умен! На кой черт нужен твой ум? Какую твоим умом дыру заткнуть можно? Ну! Учитесь
в университетах, —
в чьих? Уйди!
Иди к черту! Вон…
— Как не готовили? Учили верхом ездить для военной службы, дали хороший почерк для гражданской. А
в университете: и права, и греческую, и латинскую мудрость, и государственные науки, чего не было? А все прахом
пошло. Ну-с, продолжайте, что же я такое?
— Художником… После
университета в академию
пойду…
— Послушай, братец, вот кандидат Московского
университета; он, вероятно, все знает, кроме службы; его величеству угодно, чтоб он ей у нас поучился. Займи его у себя
в канцелярии и докладывай мне особо. Завтра вы явитесь
в канцелярию
в девять утром, а теперь можете
идти. Да, позвольте, я забыл спросить, как вы пишете?
Не вынес больше отец, с него было довольно, он умер. Остались дети одни с матерью, кой-как перебиваясь с дня на день. Чем больше было нужд, тем больше работали сыновья; трое блестящим образом окончили курс
в университете и вышли кандидатами. Старшие уехали
в Петербург, оба отличные математики, они, сверх службы (один во флоте, другой
в инженерах), давали уроки и, отказывая себе во всем,
посылали в семью вырученные деньги.
Мудрые правила — со всеми быть учтивым и ни с кем близким, никому не доверяться — столько же способствовали этим сближениям, как неотлучная мысль, с которой мы вступили
в университет, — мысль, что здесь совершатся наши мечты, что здесь мы бросим семена, положим основу союзу. Мы были уверены, что из этой аудитории выйдет та фаланга, которая
пойдет вслед за Пестелем и Рылеевым, и что мы будем
в ней.
Так сложился, например, наш кружок и встретил
в университете, уже готовым, кружок сунгуровский. Направление его было, как и наше, больше политическое, чем научное. Круг Станкевича, образовавшийся
в то же время, был равно близок и равно далек с обоими. Он
шел другим путем, его интересы были чисто теоретические.
Расставшись с Мишанкой и
послав Мисанке заочно благословение, Золотухина оставила княжеский дом и вновь появилась
в Словущенском. Но уже не ездила кормиться по соседям, а солидно прожила лет шесть своим домком и при своем капитале. Умирая, она была утешена, что оба сына ее пристроены. Мишанка имел кафедру
в Московском
университете, а Мисанка,
в чине губернского секретаря, пользовался благоволением начальства и репутацией примерного столоначальника.
И я был
в курсе многого, что делалось
в университете, где тогда веяло уже новым духом, допущены были женщины,
шло сильное движение,которое и разыгралось «событием»
в сентябре 1861 года, когда
университет был закрыт на целый год.
Закрытие
университета подняло сочувствие к нему всего города. На Невском
в залах Думы открылись целые курсы с самыми популярными профессорами. Начались, тогда еще совсем внове, и литературные вечера
в публичных залах.
В зале Пассажа, где и раньше уже состоялся знаменитый диспут Погодина с Костомаровым, читались лекции; а потом
пошло увлечение любительскими спектаклями,
в которых и я принимал участие.
Я попал как раз
в тот момент, когда с высоты этой импровизированной трибуны был поставлен на referendumвопрос:
идти ли всем скопом к попечителю и привести или привезти его из квартиры его (на Колокольной)
в университет, чтобы добиться от него категорических ответов на требования студентов.
И вот такие-то (или вроде того) матрикулы и подняли всю академическую бурю. Мы на радостях с Неофитом Калининым вкушали сладкий отдых от зубренья и несколько дней не заглядывали
в университет. Мне захотелось узнать — получил ли я действительно средний балл, дающий кандидатскую степень, и
пошел, еще ничего не зная, что
в это утро творилось
в университете, и попал на двор, привлеченный чем-то необычайным.
Вскоре мое мрачное настроение понемногу рассеялось: пока я был
в университете, мне самому ни
в чем не приходилось нести ответственности. Но когда я врачом приступил к практике, когда я на деле увидел все несовершенство нашей науки, я почувствовал себя
в положении проводника, которому нужно ночью вести людей по скользкому и обрывистому краю пропасти: они верят мне и даже не подозревают, что
идут над пропастью, а я каждую минуту жду, что вот-вот кто-нибудь из них рухнет вниз.
Однажды, когда все
в квартире улеглись и темнота комнаты наполнилась тихим дыханием сна, я долго не спал и ворочался на своей постели. Я думал о том, куда
идти по окончании гимназии.
Университет был закрыт, у матери средств не было, чтобы мне готовиться еще год на аттестат зрелости…
— Тебе надо ехать
в университет, Вильгельм, — сказал старый Райнер после этого грустного, поэтического лета снов и мечтаний сына. —
В Женеве теперь пиэтисты,
в Лозанне и Фрейбурге иезуиты. Надо быть подальше от этих католических пауков. Я тебя
посылаю в Германию. Сначала поучись
в Берлине, а потом можешь перейти
в Гейдельберг и Бонн.
Двухлетний срок, назначенный княжной Маргаритой Дмитриевной Шатову для отдыха после болезни, истекал. Практика его
шла превосходно. Имя его стали упоминать
в числе московских медицинских знаменитостей. Он был любимым ассистентом знаменитого московского врача-оригинала, «лучшего диагноста
в мире», как называли этого профессора
университета его поклонники.
Такое развитие почти неизвестно мужчине; нашего брата учат, учат и
в гимназиях, и
в университетах, и
в бильярдных, и
в других более или менее педагогических заведениях, а все не ближе, как лет
в тридцать пять, приобретаем, вместе с потерею волос, сил, страстей, ту ступень развития и пониманья, которая у женщины вперед
идет,
идет об руку с юностью, с полнотою и свежестью чувств.
Но он
в эту аудиторию не принес той чистой любви к науке, которая его сопровождала
в Московском
университете; как он ни обманывал себя, но медицина была для него местом бегства: он
в нее
шел от неудач,
шел от скуки, от нечего делать; много легло уже расстояния между веселым студентом и отставным чиновником, дилетантом медицины.
И время
шло, и два выбора прошли, и пришло время везти Володю
в университет.
« Занятия мои, — продолжал он далее, —
идут по-прежнему: я скоро буду брать уроки из итальянского языка и эстетики, которой будет учить меня профессор Шевырев [Шевырев Степан Петрович (1806—1864) — профессор литературы
в Московском
университете, критик и поэт.
Когда он пришел
в университет, его
послали в большую математическую аудиторию.
Я, когда вышел из
университета, то много занимался русской историей, и меня всегда и больше всего поражала эпоха междуцарствия: страшная пора — Москва без царя, неприятель и неприятель всякий, — поляки, украинцы и даже черкесы, —
в самом центре государства; Москва приказывает, грозит, молит к Казани, к Вологде, к Новгороду, — отовсюду молчание, и потом вдруг, как бы мгновенно, пробудилось сознание опасности; все разом встало, сплотилось,
в год какой-нибудь вышвырнули неприятеля; и покуда, заметьте,
шла вся эта неурядица, самым правильным образом происходил суд, собирались подати, формировались новые рати, и вряд ли это не народная наша черта: мы не любим приказаний; нам не по сердцу чересчур бдительная опека правительства; отпусти нас посвободнее, может быть, мы и сами
пойдем по тому же пути, который нам указывают; но если же заставят нас
идти, то непременно возопием; оттуда же, мне кажется, происходит и ненависть ко всякого рода воеводам.
— А, вот он,
университет! Вот он, я вижу, сидит
в этих словах! — кричал Александр Иваныч. — Это гуманность наша, наш космополитизм, которому все равно, свой или чужой очаг. Поляки, сударь, вторгались всегда
в нашу историю: заводилась ли крамола
в царском роде — они тут;
шел ли неприятель страшный, грозный, потрясавший все основы народного здания нашего, — они
в передних рядах у него были.
— Я?.. Кто же другой, как не ты!.. — повторил полковник. — Разве про то тебе говорят, что ты
в университет идешь, а не
в Демидовское!
В гимназии мы без стеснения курили на дворе, и надзиратели не протестовали. Сообщали, на какой кто поступает факультет. Все товарищи
шли в Московский
университет, только я один —
в Петербургский:
в Петербурге,
в Горном институте, уже два года учился мой старший брат Миша, — вместе жить дешевле. Но главная, тайная причина была другая: папа очень боялся за мой увлекающийся характер и надеялся, что Миша будет меня сдерживать.
Ничего
в жизни не легло у меня на душу таким загрязняющим пятном, как этот проклятый день. Даже не пятном: какая-то глубокая трещина прошла через душу как будто на всю жизнь. Я слушал оживленные рассказы товарищей о демонстрации, о переговорах с Грессером и препирательствах с ним, о том, как их переписывали… Им хорошо. Исключат из
университета, вышлют. Что ждет их дома? Упреки родителей, брань, крики, выговоры? Как это не страшно! Или — слезы, горе, отчаяние? И на это можно бы
идти.
Затем назначен был ректором
университета варшавский профессор А. С. Будилович, крупный ученый-славист, но уже
в Варшаве проявивший себя ярым русификатором. Ломка старого
пошла вовсю. Делопроизводство стало вестись на русском языке, многим служащим, не знавшим русского, пришлось уйти. Профессорам-немцам русского подданства было предложено
в течение двух лет перейти
в преподавании на русский язык.
Соколов сильно пил. Был он одинокий, холостой и жил
в комнате, которую ему отвел
в своей квартире его младший брат, географ А. Ф. Соколов: он имел казенную квартиру
в здании Историко-филологического института, рядом с
университетом. Однажды предстоял экзамен
в Историко-филологическом институте (Ф. Ф. Соколов читал и там древнюю историю). Все собрались. Соколова нет. Инспектор
послал к нему на квартиру служителя. Соколов ему приказал...
Последний, четвертый, год студенческой моей жизни
в Петербурге помнится мною как-то смутно. Совсем стало тихо и мертво. Почти все живое и свежее было выброшено из
университета. Кажется мне, я больше стал заниматься наукою. Стихи писать совсем перестал, но много писал повестей и рассказов,
посылал их
в журналы, но неизменно получал отказы. Приходил
в отчаяние, говорил себе: «Больше писать не буду!» Однако проходил месяц-другой, отчаяние улегалось, и я опять начинал писать.
Войско расступилось и пропустило мимо своих рядов толпу студентов с попечителем, который
шел во главе молодежи. Эта толпа направилась обратно
в университет, где должно было произойти обещанное объяснение.
«Энергия, энергия, энергия!» — гласила
в заключение прокламация. — Вспомним, что мы молоды, а
в это время люди бывают благородны и самоотверженны! не пугайтесь ничего, повторяем еще раз, хотя бы пришлось всему
университету идти в келью богомольного монастыря.
— О, помилуйте! до того ли им теперь! — перебил студент. —
В университете идет дело поважней моего личного самолюбия. Да и едва ли шутка: мы, надо сознаться, слишком скоры на самые решительные приговоры.
Тогда он был
в университете, а потом
пошел с ним на какую-то войну, и тут-то Сид оказал барину великую заслугу, после которой они рассорились и не помирились до сих пор.
Ему говорят:
иди ко мне
в рабство,
в такое рабство, при котором придется убивать даже отца родного, и он, очень часто ученый, прошедший все науки
в университете, покорно подставляет шею под хомут.
Когда приехали
в университет, Рассудина осталась ждать у ворот, а Лаптев
пошел в канцелярию; немного погодя он вернулся и вручил Рассудиной пять квитанций.
В два часа Пирожков должен был попасть
в университет на диспут. Сколько времени не заглядывал он на университетский двор… Своей жизнью он решительно перестал жить. Зима прошла поразительно скоро. И
в результате ничего… Работал ли он
в кабинете счетом десять раз? Вряд ли… Даже чтение не
шло по вечерам… Беспрестанные помехи!..
Они поехали
в университет. Дорогой перемолвились о Долгушиных, о Тасе, пожалели ее, решили, что надо ее познакомить с Грушевой и следить за тем, как
пойдет ученье.
Евлампий Григорьевич попал на свою зарубку… Что она такое была?.. Родители проторговались!.. Родня голая; быть бы ей за каким-нибудь лавочником или
в учительницы
идти,
в народную школу, благо она
в университете экзамен выдержала…
В этом-то вся и сила!.. Еще при других он употребляет ученые слова, а как при ней скажет хоть, например, слово «цивилизация», она на него посмотрит искоса, он и очутится на сковороде…
Рассказал ему Палтусов о поручении генерала. Они много смеялись и с хохотом въехали во двор старого
университета. Палтусов оглянул ряд экипажей, карету архиерея с форейтором
в меховой шапке и синем кафтане, и ему стало жаль своего ученья, целых трех лет хождения на лекции. И он мог бы быть теперь кандидатом.
Пошел бы по другой дороге, стремился бы не к тому, к чему его влекут теперь Китай-город и его обыватели.
Она довольно приветливо для ее геральдического величия протянула мне руку и спросила, давно ли я из-за границы, где жил и чем занимался. Получив от меня на последний вопрос ответ, что я отставным корнетом
пошел доучиваться
в Боннский
университет, она меня за это похвалила и затем прямо спросила...
Сам я, однако, русский, а
в чины произошел таким образом, что
в Харьковском
университете экзамен на уездного учителя выдержал; но матушка пожелала, чтоб я вышел из учителей и
пошел в чиновники.
— И прекрасно делаете, почтеннейший.
Идешь, надо узнать, к кому обратиться
в университете: к сторожу или к его жене. А какой факультет?
‹…› Когда по окончании экзамена я вышел на площадку лестницы старого
университета, мне и
в голову не пришло торжествовать какой-нибудь выходкой радостную минуту. Странное дело! я остановился спиною к дверям коридора и почувствовал, что связь моя с обычным прошлым расторгнута и что, сходя по ступеням крыльца, я от известного
иду к неизвестному.
Затем Александр Иванович, наполнив свежестертым табаком круглую табакерку,
шел в спальню переменить ермолку на рыжеватый, деревянным маслом подправленный, парик и, надев форменный фрак, поджидал Аполлона, который
в свою очередь
в студенческом сюртуке и фуражке бежал пешком за отцом через оба каменных моста и Александровский сад до Манежа, где Аполлон сворачивал
в университет, а отец продолжал путь до присутственных мест.
Аристарх, шестнадцати лет,
пошел служить к купцу; сестру Леокадию взяла тетка и увезла куда-то к Ливнам, а Нестора, имевшего четырнадцать лет, призрел дядя, бедный брат Ульяны Петровны, добившийся кафедры
в московском
университете.